13 дек 2022 · 09:27
{"document": [{"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "«Тунгусский», на мой взгляд, нельзя считать синонимом слова «тунгусо-маньчжурский»; к тунгусским языкам относятся эвенкийский, эвенский, арманский, негидальский, солон-ский, орочонский и хамниганский. Лексических свидетельств древних контактов между тюркскими и тунгусо-маньчжурскими языками мало. В данной статье представлены новые сравнения; на основе законов исторической фонетики некоторые тюркизмы в тунгусских языках могут интерпретироваться как булгаризмы. Вероятное место контактов – Забайкалье; контакты происходили, возможно, больше тысячи лет назад. В заключение автор высказывает предположение о том, что тунгусское словосочетание *ала ǯӯγ ‘жилище из бересты, чум’ было заимствовано в давнее время на юге Восточной Сибири как слово (*алачуγ > алачу ‘шатёр’) каким-то тюркским языком и в итоге оказалось в русском (лачуга)."}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "attachment", "attributes": {"caption": "Взято из открытого источника", "presentation": "gallery"}, "attachment": {"caption": "", "contentType": "image/jpeg", "filename": "i (1) (5).jpeg", "filesize": 59242, "height": 718, "pic_id": 309566, "url": "https://storage.yandexcloud.net/pabliko.files/article_cloud_image/2022/12/13/i_1_5.jpeg", "width": 423}}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "Тунгусскими языками далее будут называться не все тунгусо-маньчжурские, а только эвенкийский, эвенский, арманский, негидальский, солонский, орочонский и хамниганский. Именовать тунгусскими языками все тунгусо-маньчжурские – это то же самое, что называть европейскими индоевропейские, финскими финно-угорские и т. д. Любой маньчжур очень удивился бы, узнав, что его язык, оказывается, относят к числу тунгусских. «До закрепления за всеми в 1931 г. единого названия, являвшегося самоназванием, тунгусами в литературе называли эвенков и эвенов, часть последних именовалась ламутами. Тунгусами же называли и негидальцев на Амгуни» [Василевич 1969: 3]. Тунгусо-маньчжурский праязык перестал существовать примерно две тысячи лет назад (в гуннское время) где-то в бассейне Среднего Амура. Первоначально праязык разделился на две ветви: северную и южную. От южной произошли чжурчжэньский, маньчжурский и сибинский языки, от северной – все остальные. Через какое-то время северная ветвь разделилась на три группы: амурско-сахалинскую (к ней относятся нанай-ский, ульчский и орокский), сихотэ-алиньскую (в неё входят орочский и удэгейский) и тунгусскую (эвенкийский, эвенский, арманский, негидальский, солонский, орочонский, хамниганский). Некоторые из этих языков уже не существуют (чжурчжэньский, арман-ский), некоторые «почти не существуют» (орокский, орочский, негидальский), остальные тунгусо-маньчжурские языки в большей или меньшей степени находятся под угрозой исчезновения. Тунгусо-маньчжурские языки распространились на огромной территории и по этой причине контактировали с немалым количеством языков: с монгольскими, тюркскими, некоторыми палеоазиатскими, китайским, русским. Если отвлечься от относительно поздних многочисленных заимствований из якутского в восточных диалектах эвенкийского, то очевидных, доказанных тюркизмов в тунгусских языках не так много, к ним, например, относятся: эвенк. аран-аран ‘едва-едва; еле-еле; чуть-чуть’, сравнивалось с др. -тюрк. az ‘немного’ [ССТМЯ 1975: 48] (в этом словаре дана ссылка на работы Н. Поппе и Г. Рамстедта; далее все сравнения, кроме сравнения эвенкийского названия соли с тюркскими, предложены автором данной статьи); эвенк. алба- ‘не мочь, не быть в состоянии что-то сделать’, в тюркских языках этой корневой основе соответствует алма- ~ алба-– отрицательная форма глагола ал- ‘взять’, употребляющаяся вместе с деепричастием смыслового глагола для выражения значения ‘не мочь, не быть в состоянии что-то сделать’; эвенк. урун ‘радость’, ср. др. -тюрк. ögrünč ~ ögrünčü ‘радость’ (*уγрун > урун). Интересно, что некоторое количество древних лексических тюркизмов есть не только в собственно тунгусских языках (в эвенкийском, эвенском, арманском, негидальском, солонском, орочонском и хамниганском), но и в маньчжурском (напр.: маньчж. тулу ‘грудь лошади’, ср. др. -тюрк. töš ‘грудь’ (ламбдаизм); маньчж. уфуху ‘лёгкое’, ср. др. -тюрк. öpkä ‘лёгкие’); при этом в языках амурско-сахалинской и сихотэ-алиньской ветвей тунгусо-маньчжурской семьи наличие древних тюркизмов весьма сомнительно (в принципе в них могут быть тюркизмы, унаследованные от пратунгусоманьчжурского состояния, а также заимствованные из маньчжурского или из тунгусских языков). Впрочем, в одном из амурско-сахалинских языков – в орокском, или уильта (Сахалин) – название домашнего оленя ула̄ (< *улаγар) вполне может быть тюркизмом (ср. др. -тюрк. ulaγ ‘вьючное животное, верховой конь’). Свидетельством существования тюркско-тунгусских языковых контактов в весьма далёкое время могут быть предлагаемые автором следующие тунгусско-тюркские лексические соответствия (1. 1., 1. 2., 2. 1., 2. 2.): 1. 1. Эвенк. ити (итин) ‘1) обычай, традиция, порядок, строй жизни; 2) привычка; 3) поступок; 4) закон; 5) режим, устав; 6) дело, случай’, ити- ‘установиться, устроиться, образоваться’, итив- ‘установить, устроить, образовать, организовать, создать, сделать’; эвен. итка ‘1) право, обычай; 2) власть, закон; 3) строй, режим, порядок, устав’, иту‘1) постановить; 2) организовать, завести, устроить, оборудовать, наладить; 3) осудить’. Негидальское итка ‘1) обычай, порядок; 2) привычка; 3) закон’, по-видимому, заимствовано из эвенского, оказавшего некогда существенное влияние на негидальский (данные эвенкийского, эвенского и негидальского языков приведены по [ССТМЯ 1975: 333]). Ср. др. -тюрк. etig ‘1. дело; 2. приготовление; 3. устройство, строение; 4. поделка, украшение’, образованное от глагола et- ‘1. совершать, создавать, строить; 2. устраивать, приводить в порядок’ [ДТС 1969: 186-187], тат. ит- (вспомогательный глагол в значении ‘делать, совершать, поступать’, употребляется для образования сложных глаголов) [ТРС 1966: 180]. С приведёнными эвенкийскими и эвенскими словами несомненно связаны по проис-хождению эвенкийские итиγа̄ - ‘подготовить что-л., собрать, наладить’, итиγа̄ в- ‘подгото-виться, собраться, снарядиться’ и эвенские итъγ- ‘подготовить что-л., собрать, наладить’, итку- ‘готовить, собирать, налаживать что-л. ’. В [ССТМЯ 1975: 333] эти слова приведены в отдельной словарной статье, однако статьи «ити обычай» и «итиγа̄ - подготовить» следовало бы объединить хотя бы на том основании, что в др. -тюрк. etig значение ‘устройство, строение’ (соответствует некоторым значениям в словарной статье «ити обычай») представлено наряду со значением ‘приготовление’ (соответствует некоторым значениям в словарной статье «итиγа̄ - подготовить»). Наличие немалого количества значений приведённых эвенкийских и эвенских слов свидетельствует не столько об их многозначности, сколько о способе описания их семантики средствами русского языка. Иначе говоря, мы видим в данном случае (как и во многих других) многозначность перевода на русский язык эвенкийских и эвенских слов, а вовсе не полисемию самих этих слов. Вряд ли, например, эвенкийское слово чӯрӣн ‘1) зелёный; 2) синий; 3) голубой; 4) сине-зелёный’ [Мыреева 2004: 737] является многозначным – про-сто по-русски его значение иначе и не передать (кстати, зелёный с синим, голубым объеди-нены в значении одного слова во многих языках Азии и Америки – не думаю, что все они демонстрируют одинаковую полисемию). 1. 2. Эвенк. элэкэс ‘1. вначале; 2. впервые’ [Мыреева 2004: 768]; эвен. элǝкǝс (ольский, быстринский, пенжинский, томпонский говоры) ‘1) сначала, вначале; 2) впервые, вновь; 3) только что’; нег. элэхэс (нижне-амгуньский говор), элэкэс (верхне-амгуньский говор) ‘1) сначала, вначале; 2) впервые, вновь; 3) только что’ [ССТМЯ 1977: 449]. Ср. тат. элек ‘1) раньше, до, прежде; 2) давно; в старину, в прежнее время; 3) назад, тому назад (бер ай элек ‘месяц назад’); 4) прежде, сначала, вначале’ [ТРС 1966: 681], др. -тюрк. ilk ‘прежде, вначале’, ilki ‘1. первый, начальный; 2. начало’, ilkin ‘сначала’ [ДТС1969: 208] (исходной формой для илк Э. В. Севортян, вслед за С. Е. Маловым, считал илик [Севортян 1974: 349]). При всей, казалось бы, очевидности формального и семантического сходства сравниваемых тунгусских и тюркских слов остаётся без объяснения сегмент -с (-эс), например, в эвенкийском слове элэкэс ‘1. вначале; 2. впервые ’. С точки зрения исторической фонетики любопытно то, что в тунгусских словах в пунктах 1. 1. и 1. 2. гласный первого слога и, а не э, как можно было бы ожидать (в древ-нетюркском, напомню, et-, etig); в то же время в тунгусских словах в пунктах 2. 1. и 2. 2. гласный первого слога э, а не и (в древнетюркском ilk, ilki, ilkin). Естественно предполо-жить, что в пратунгусский язык (предок эвенкийского, эвенского, арманского, негидальского, солонского, орочонского и хамниганского) данные слова были заимствованы из какого-то языка с булгарскими особенностями исторического вокализма. Такое предпо-ложение находит подтверждение в наличии в диалектах эвенкийского языка слова турукэ ‘соль’ – как ещё одна булгарская особенность в нём сохранился исконный звук р, которому в большей части тюркских языков соответствует более поздний з (ср. тат. тоз ‘соль’; о тюркском происхождении эвенкийского turuke̯ ‘соль’ см. [Щербак 1970: 88], однако r в этом слове А. М. Щербак считает «вторичным», а общетюркское название соли восстанавливает как *тӯс [Щербак 1970: 198]). Далее привожу два других эвенкийских слова тюркского происхождения с исконным, на мой взгляд, звуком р: 2. 1. Эвенк. тӯрэ̄ н ‘язык, речь; слово’, ср. др. -тюрк. söz ‘слово; речь’, тат. сүз ‘слово; речь’; у А. М. Щербака в «Списке общетюркских односложных слов» соответствующее слово имеет долгий гласный – как в заимствованном эвенкийском тӯрэ̄ н: *сȫс ‘слово, речь’ [Щербак 1970: 196]. 2. 2. Эвенк. тэрэ̄ - ‘устоять; вытерпеть, выдержать’, ср. др. -тюрк. ser- ‘терпеть, выносить’. Следует сказать, что соответствие анлаутных т и с допустимо в виде исключения даже в самой тунгусо-маньчжурской языковой семье: ср. эвенк. тунӈа ‘пять’ и маньчж. сунǯа ‘пять’, эвенк. турга ‘подпорка, подставка’ и маньчж. суǯа-ку ‘подпорка, подставка, сторожок у ловушки’; интересно также, что маньчж. сэǯэн ‘телега’ < *тэргэн (заимствова-но из монгольского). Что касается времени и места заимствования приведённых слов из языка булгарского типа в пратунгусский, то это было, вероятно, во второй половине первого тысячелетия нашей эры в восточном Забайкалье, а также, возможно, в бассейне Верхнего Амура. Свидетельством возможности древних тюркско-тунгусских языковых контактов может быть предлагаемый далее пример заимствования в противоположном направлении: др. -тюрк. alaču ‘шатёр’ [ДТС 1969: 33] и «более архаичные *алачуғ, *лачуғ» [Севортян 1974: 131–132] восходят, вероятно, к древнетунгусскому словосочетанию *ала ǯӯγ ‘берестяное жилище’; *ǯӯγ > эвенк. ǯӯ ‘жилище, дом, чум’ (соответствия имеются во всех тунгусо-маньчжурских языках, кроме маньчжурского, а также сибинского и чжурчжэньского), слово алан ‘береста’ (ала- ‘оклеивать берестой лук’) представлено только в маньчжурском, однако производное от основы *ала- ‘береста; оклеивать лук берестой’ есть в эвенкийском языке (алаӈа̄ ‘лук’), а также в орочском и удэгейском (алаӈа ‘древко лука’) [ССТМЯ 1975: 29], что позволяет реконструировать слово *ала ‘береста’ как в древнетунгусском, так и в пратунгусоманьчжурском (в диалектах последнего оно заменялось словом с основой *талу- ~ *толу- ‘береста’). Древнетунгусское словосочетание *ала ǯӯγ ‘берестяное жилище’ при освоении каким-то неизвестным тюркским язы-ком, вероятно, где-то на юге Восточной Сибири превратилось в слово, которое в конечном итоге дало русское лачуга."}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "СОКРАЩЕНИЯ"}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "др. -тунг. – древнетунгусский"}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "др. -тюрк. – древнетюркский"}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "маньчж. – маньчжурский"}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "нег. – негидальский"}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "тат. – татарский"}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "эвен. – эвенский"}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "эвенк. – эвенкийский"}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "ЛИТЕРАТУРА"}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "Василевич Г. М. Эвенки. Историко-этнографические очерки (XVIII – начало XX в.). – Л.: Наука, 1969."}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "ДТС 1969 – Древнетюркский словарь. – Л.: Наук, 1969."}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "Мыреева А. Н. Эвенкийско-русский словарь. – Новосибирск: Наука, 2004."}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "Севортян Э. В. Этимологический словарь тюркских языков (общетюркские и межтюркские основы на гласные). – М.: Наука, 1974."}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "ССТМЯ 1975 – Сравнительный словарь тунгусо-маньчжурских языков. Материалы к этимоло-гическому словарю. Т. I. – Л.: Наука, 1975."}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "ССТМЯ 1977 – Сравнительный словарь тунгусо-маньчжурских языков. Материалы к этимоло-гическому словарю. Т. II. – Л.: Наука, 1977."}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "ТРС 1966 – Татарско-русский словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1966."}], "attributes": []}, {"text": [{"type": "string", "attributes": {}, "string": "Щербак А. М. Сравнительная фонетика тюркских языков. – Л.: Наука, 1970."}], "attributes": []}], "selectedRange": [11327, 11327]}
Комментарии 1